Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP

Palantir
ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ:
обещанное переоткрытие desolate! мы снова с вами!
Вверх

Вниз

Naruto: Desolate

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Naruto: Desolate » Страницы истории » Something's wrong inside


Something's wrong inside

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

and we're killing more than the loneliness behind the eyes
http://funkyimg.com/i/2nvwj.png
Нелегко перекинуть мост через пропасть, созданную гордостью

Конохагакуре
Uchiha Shisui & Uchiha Itachi
В грусти мы становимся непомерно гордыми. Создаём видимость того, что ни в ком не нуждаемся, хоть нам так важна чужая рука на плече. Так ведь, друг?

+3

2

Едва ли кто-то из них помнил сейчас, из-за чего это началось. Ведь всё, казалось бы, шло своим привычным чередом: они, как обычно, возвращались давно изученным маршрутом после очередной совместной тренировки, болтали о чём-то, обмениваясь рассказами о прошедших миссиях и планах на ближайшее будущее. Пожалуй, это можно было даже назвать их обрядом, прижившейся доброй традицией: идя в ногу друг с другом, непринуждённо говорить обо всём по мелочи, не досаждая друг другу ненужной болтовнёй, но и не утаивая ничего важного. Такие короткие, содержательные диалоги, обрывающиеся так же быстро, как и начались, давно уже не были чем-то редким в их общении: обмениваясь мнениями, они оба в полной мере удовлетворяли любопытство друг друга всего за пару фраз, умолкая вновь и вновь и ни капли не тяготясь этим молчанием.
Да и могли разве остаться у них силы хоть на какие-то слова, если на тренировке они мутузили друг друга с такой энергией и самоотдачей, что добирались до дома полностью выжатыми и обессиленными? Ослабь свой удар хотя бы один из них, и другой непременно счёл бы это личным оскорблением, ненужной жалостью, хлёсткой пощёчиной по лицу и грубым уязвлением его гордости — а потому они оба вкладывали в эти удары самих себя.
Давно уже перестал Итачи быть тем мальчишкой, для которого Шисуи был образцом для подражания: теперь они оба, несмотря на крепкую дружбу, стали соперниками, конкурентами друг другу, постоянно соревнующимися в силе и мастерстве. И хотя, вновь и вновь глядя на то, кем стал Итачи, Шисуи испытывал гордость от одной мысли, что он приложил свою руку к воспитанию неподражаемого гения, он ни на минуту не позволял себе поддаться слабости и уступить ему хоть в чём-то. Итачи был талантлив, чрезвычайно талантлив — но Шисуи никогда не позволит сбрасывать себя со счетов. Ради самого Итачи — в том числе. Должен же у него быть хоть кто-то, кому под силу будет не только встать с ним вровень, но и опередить в чём-то.
Не всё, впрочем, было среди них так гладко в этот вечер. Под светом закатного солнца, заливающего деревню остатками своего тепла, они дошли до квартала Учих, свернув в ту сторону, где находился дом Итачи: они всегда прежде заходили к нему, и уже оттуда Шисуи брёл к себе, проходя дальше по дороге практически в самый конец их «резервации». Но сегодня, вопреки привычке, они не разошлись возле дома Итачи, махнув друг другу рукой на прощание. Вместо этого они вот уже битых минут пять стояли посреди улицы и во весь голос кричали друг на друга, что-то яростно высказывая и доказывая. Этот спор между ними начался с какой-то случайно брошенной фразы, которую они и сами уже, должно быть, не помнили, но мирный обмен мнениями вдруг, к удивлению обоих, перерос в настоящую склоку, щедро сдобренную бранью.
Шисуи не помнил, когда в последний раз так злился. Не помнил, случалось ли ему вообще когда-нибудь срываться на ком-то с таким исступлением, а уж тем более на соклановце, друге — лучшем друге. Он размахивал руками, не скупясь ни на жесты, ни на выражения, он кричал так, что чувствовал своё саднящее горло, но, что было самым страшным: Шисуи, в душе уже давно желая остановиться, попросту не мог этого сделать.
— Заткни свой рот! — прорычал он, со звериным оскалом наступая навстречу Итачи. — Заткнись, пока ещё можешь сделать это — или я сам заставлю тебя захлопнуться! — Шисуи угрожающе приставил кулак к его лицу, не сводя ярко-красного шарингана с точно такого же глаза, из глубины которого на него смотрели три томоэ.
Живот резко отозвался тугой, тянущей болью, и Шисуи согнулся, инстинктивно отступая назад — это Итачи не стал больше медлить и ударил его.
— Зря ты это сделал, сопляк, — прохрипел тот в ответ, и, резко выпрямившись, сымитировал замах для удара по лицу, внезапно пнув Итачи по колену.
Мысль о том, что Итачи уже давно перестал быть сопляком, посетила Шисуи слишком запоздало, стыдливый укор совести — и того позже. Предостерегающий крик собственного разума Учиха попросту не услышал за густой пеленой гнева, захлестнувшей его с головой.
Посыпался новый град ударов, и ещё, и ещё, пока они оба не покатились бешеным клубком по дороге, наглотавшись пыли и наставив друг другу синяков, сходить которым предстояло не одну неделю. Откуда-то со стороны послышался чужой голос, призывающий их немедленно остановить перепалку, но оба друга были слишком увлечены выбиванием дерьма друг из друга, чтобы прервать этот увлекательный процесс хоть на минуту. В конце концов, поняв, что простыми уговорами здесь не обойтись, обладатель голоса схватил их обоих и, вздёрнув за одежду, поднял с земли, уперев ладони обеих рук Учихам в грудь. Оба продолжали что-то друг другу выкрикивать, порываясь вцепиться друг в друга вновь, но их выкрики оборвал громовой голос Фугаку:
— Остановитесь немедленно, чёрт бы вас обоих побрал! Что вы здесь устроили?! Итачи? Шисуи? Немедленно объясните, что здесь происходит!
— Кто-то просто не умеет следить за своими словами, Фугаку-сан, —  с кривой усмешкой, выглядящей особенно жутко на его разбитой губе, Шисуи дёрнул головой, с новым вызовом сверля Итачи взглядом. — Только и всего. Простите за этот шум.

+4

3

Могла ли одна единственная фраза, брошенная по невниманию и беспечности — обратиться в удар топора, разрубающего многолетнюю дружбу с роковой легкостью? Судя по тому, как двое закадычных друзей рьяно кидали в друг друга нелестные отзывы прямо на улице, и, порывались схлестнуться  в безудержной драке — ответ был очевиден. Могла. Или, может они — двое самых талантливых представителей  прославленного во всем мире клана, попросту исчерпали лимит идеальной, безоблачной дружбы, опрометчиво растрачивая данную им свыше благодать? Ведь мироздание устроено таким образом, что за все хорошее необходимо расплачиваться в полной мере, и не стоит забывать о неумолимой расплате, которая возникает совершенно неожиданно. Однако, ожидая расплаты, как неизбежность, ты сам кликаешь на себя беду…
Но Итачи, да и как сам его лучший друг — Шисуи, а теперь уже бывший лучший друг, не задумывался на тот момент о философской стороне, возникшей, как гром среди ясного неба,  ссоры. Ненависть, поглотившая двух друзей с головой, распределилась между ними поровну: никто из них не перетягивал полотно из враждебности к друг другу на себя — даже в вопросе агрессивного отношения — они были равны, как и в силе. Учиха младший был не способен бить вполсилы, точно так же, как и Учиха старший — о чем говорила боль в колене, после обманного маневра и точного удара по нему. Реакция Итачи на подобный выпад, последовала незамедлительно, и, ударив ногой своего соратника в грудь, Итачи отбросил Шисуи к стене, молниеносно подскочив к нему, гений клана Учиха схватился одной рукой за грудки, с силой впечатав друга в бетонный забор. 
Зря ты не последовал своему же совету и не захлопнул свой поганый рот первым, Ши-су-и, — гневно процедил Итачи сквозь зубы, делая акцент на последнем слове и давая понять сопернику, что обращение по имени из его уст, товарищ слышит в последний раз.  Вспыхнувшая внутри него злость не только разбомбила воспитанную в нем самим сдержанность и спокойствие на сотни тысяч кусочков, но и ослепила, потому что будь Итачи хоть на миг возвратившимся в свое обычное миролюбивое состояние, он бы сразу же остановился, смотря в ярко-алые глаза своего друга, на фоне бетонной стены с облупившимся и выцветшим от времени  на ней гербом клана Учиха.  Потому что сейчас эти двое разъяренных соклановцев напоминали тех предшественников, предков, поведение которых Итачи и Шисуи поднимали на смех, обсуждая историю своего клана в те редкие вечера, покуда еще оставались силы на затяжные беседы после тренировки. Но за ослепленными гневом глазами, Итачи не видел ничего, кроме безудержного желания выбить из друга всю дурь, и он незамедлительно, удерживая левой рукой своего оппонента прижатым к стене, совершил точнейший удар в челюсть, в котором скопился весь его гнев. Он знал, что Шисуи не оставит такой удар без ответа, он теперь ему ни за что не уступит. Их драка превратилась в рукопашный бой не на жизнь, а на смерть. Повалив Итачи на землю, Шисуи с полной отдачей начал избивать друга, но и Учиха не оставался в долгу перед соклановцем: они оба без устали наносили друг другу один удар за другим, не скупясь на силу, не делая никакой скидки на дружбу — потому что вся их крепкая дружба сейчас умирала, издавая последние вздохи с каждым нанесенным ударом. Проигрыш для каждого из них был страшнее смерти, и если бы не возникшие словно из ниоткуда разнимающие их руки – Итачи и Шисуи попросту бы убили друг друга, потому что, хоть до селе они и всячески отрицали, но по их венам текла кровь проклятого клана, а сейчас — она неукротимо бурлила.
Прошу простить, отец, — произнес Итачи, кивнув, и пытаясь скрыть тяжелое дыхание. — Пожалуй, соглашусь с ним по поводу созданного нами беспокойства, а в остальном — нет, — он смерил Шисуи презрительным взглядом и сделал шаг в сторону дома, но остановился и теперь, его лицо стало таким же непроницательным, как и прежде, без толики хоть каких-то эмоций. — Надеюсь, что больше никогда не увижу тебя на пороге своего дома, — решительно и спокойно произнеся свои слова, адресованные Шисуи — Учиха, не обращая внимания на суровые высказывания отца, скрылся в дверях своего дома, будучи непоколебимым в своей правоте, зарожденной гордыней. Вечер, ознаменовывавший конец их дружбы — закончился.   

* * *

Честно говоря, Итачи рассчитывал на неизбежный разговор с отцом на следующее утро после произошедшего, чуть ли не на пороге их дома, инцидента. Но воспитательной беседы не последовало ни утром, ни в следующие дни: Фукагу решил не поднимать тему такой ребяческой выходки на глазах у клана.  Он только лишь раз справился о положении дел, спросив старшего сына, собирается ли тот продолжать товарищеские отношения с соклановцем, а получив отрицательный ответ, на краткий миг уголки его губ тронула довольная ухмылка.  И для Итачи такая реакция стала понятна, даже ожидаема — для клана, а уж для его отца, лидера — возлагающего на старшего сына большие надежды — их фундаментальная дружба с Шисуи была, как кость в горле. Клану отродясь была неведома сила, которая таится в самой обыкновенной дружбе, они могли видеть силу только в глазах и способностях. Никто не верил в возможность меняться крестами у соперников и конкурентов, один из которых обязан занять лидирующую позицию и встать во главе клана в ближайшем будущем. Вот только, ни Итачи, ни Шисуи не стремился  занимать эту должность, каждый из них прекрасно знал о возложенных на них ожиданий; они еще давным-давно обменялись мнением о невозможности такого исхода событий.  И здесь, как впрочем и в других вопросах — оба были откровенны друг с другом.
Весть о все-таки рушимой дружбе пронеслась по клану, заскочив во все закоулки отгороженного от деревни района. Проходя по улицам, Учиха то и дело ловил на себе довольные взгляды, кричащие о правильности их с Шисуи расколотого союза, черт возьми — все вокруг ликовали, что наконец-то, двое сильнейших представителей клана взялись за ум, и перестали играть в «лучших друзей».
«Ты бы отпустил искрометную шутку, друг».
Итачи столкнулся с Шисуи лицом к лицу только один раз, спустя несколько недель после стычки. И эта мимолетная,  молчаливая встреча в коридоре резиденции дала ему четко уяснить, что идти на мировую владелец  уникального додзюцу не намерен. При виде Итачи, глаза Шисуи вспыхнули красным цветом, а губы исказила гневная ухмылка, в ту же секунду Учиха младший активировал свой шаринган, буравя бывшего товарища взглядом. Тем самым, они обменялись «любезностями», пройдя мимо друг друга и разойдясь левыми плечами в миллиметрах, если бы не полное здание свидетелей, возможно, очередной драки было бы не избежать. Пока никто из них двоих не был готов простить друг друга и пожать руки.
Дни шли своим чередом, Учиха уходил с головой в работу, пропадая на миссиях, заведомо просивший их — вдали от деревни, что бы как можно реже появляться на улицах и дома. Ему опротивела тягостная атмосфера, сложившийся вокруг, а поделиться своими переживания Итачи было не с кем, ведь он лишился своего лучшего друга, а признаться себе в этом не мог, гордость не позволяла.
Итачи, — Микото мягко произнесла имя сына, и присела рядом с ним за стол. Ей выдался удачный момент для разговора с сыном: Фугаку еще не вернулся со службы, а Саске пропадал на тренировках — они были в доме одни, а Итачи выглядел не таким отгороженным от мира, коим стал в последнее время и родная мать, как никто другой, могла заметить, гнетущую ее душу, изменения в своем ребенке. — В последнее время ты еще сильнее замкнулся в себе, и я понимаю, что нашей с отцом помощи ты не приемлешь. На тебя больно смотреть, может, — она сделал аккуратную паузу и нежно взглянула на сына. — Может ты помиришься с ним, ты же нуждаешься в друге.
Все нормально, мам, — сухо высказался Итачи и встал из-за стола, — Мне нужно подготовиться к завтрашней миссии, извини.
По правде, ничего нормально не было, и он сам уже давно понимал, что перешел черту и упустил время, но боялся признаться в этом вслух, пресловутая гордость и страх не позволяли ему все это время пойти и поговорить с Шисуи, попросить прощения и в итоге просто посмеяться над недоразумением, раздутым до безобразия. И даже если Учиха старший отметет возможность примирения на корню, Итачи все равно должен услышать от него самого, а не строить теории. Поэтому, этой ночью он засыпал с решительным желанием встретиться с другом при первых лучах восходящего солнца. Кто-то же должен сделать первый шаг.

Отредактировано Uchiha Itachi (29-01-2017 11:55:05)

+4

4

— Не увидишь, — не сказал — рявкнул Шисуи, как ни в чём ни бывало сплюнув кровь куда-то в сторону. — Ещё раз прошу простить, — произнёс он без толики сожаления, но исключительно ради соблюдения приличий, и склонил голову в коротком кивке в сторону Фугаку, с трудом подавив в себе желание скинуть его руку со своей груди грубым жестом.
Если до этого момента какое-то чувство стыда ещё жило на задворках его сознания, то после этой фразы оно улетучилось вовсе. Итачи не желает его видеть — что ж, чудесно, он не появится здесь больше никогда, верный своему слову. Чувствующий себя оскорблённым, уязвлённым, Шисуи ясно ощутил, как ощетинилась внутри него шипами гордость, не желавшая сносить подобного к себе отношения — и Шисуи поддался ей, позволив гневу захлестнуть себя и посчитав это правильным, справедливым.
Кровавое пятно проклятого глаза развеялось, уступив привычной черноте, одновременно с чем Учиха круто развернулся, намереваясь уйти прочь. Уйти так, чтобы не терпеть ничьего взгляда в спину: ни настороженного взгляда Фугаку, ни глаз десятков заинтересованных наблюдателей, сгрудившихся по другую сторону улицы или выглядывавших из-за забора. Стоило одной из его ног занестись вперёд для нового шага, как шиноби, сложив половину печати Тора, мгновенно исчез без следа, не оставив после себя даже дуновения ветра: Шуншин но Шисуи умел уходить мгновенно — и навсегда.

Он жил один в большом опустевшем доме, и одиночество это было до того ему уже привычно, что, в абсолютном молчании переступая его порог, он не испытывал ничего, кроме чувства удовлетворения. Здесь не осталось больше никого, кому он был когда-то что-то должен, здесь не осталось никого, кто мог бы спросить его, почему, проходя в комнату, он так резко дёрнул дверь, что выломал её крепление и чуть не развалил все доски с треском. Никто взволнованно не крикнет с кухни, не случилось ли чего, никто не потревожится из-за того, что шаги Шисуи окажутся вдруг непривычно громкими и тяжёлыми. И уж конечно, никого не станет волновать причина того, что вечно бодрый Учиха Шисуи пришёл внезапно в дурном расположении духа, закрывшись в своей комнате так, будто в этой абсолютной пустоте мог появиться кто-то, кто нарушит его уединение. А ещё — здесь не было вечно мельтешащей перед носом рожи Итачи, которая в полной мере заслуживала в этот вечер того смачного плевка, что был почему-то отправлен в сторону. Здесь его не было, нет, и уже никогда не будет.
Это ли не рай?
Смаковать собственную злость Шисуи мог здесь часами, не боясь того, что у кого-то вдруг возникнут ненужные вопросы. Но, верный привычке, он всё равно не позволял себе бешено разбрасывать те немногочисленные предметы мебели, что он оставил после смерти родителей, не позволял себе ломать утварь (тот случай с дверью — единственное исключение) и уж тем более бить стены. Всему этому он предпочёл простой, но действенный способ: достал из маленького шкафчика в соседней, когда-то служившей кабинетом его отцу, комнате бутылку саке и, пригубив её, лёг спать без лишних чувств и скребущих, словно мелом по доске, мыслей.

_____________________________

То, что говорили за его спиной, Шисуи мало интересовало: давно уже научившись относиться ко всему со снисходительным добродушием, он уже на следующее утро был бодр и весел. Словно не было никакого вечернего инцидента, и новый день из его жизни вновь пройдёт своим чередом.
Это и было так. Отчасти. Потому что так, как он провёл все последующие дни, Шисуи перестал жить много лет назад. После того как познакомился с Итачи. После того как этот мальчишка стал частью его жизни, частью, вырвать которую с корнем оказалось удивительно легко.
Оказалось. Или нет?
— Эй, Шисуи, — окликнул его один из проходящих мимо черноволосых юношей — одноклассников, с которыми Учиха в своё вместе заканчивал академию. — Слышал, вы с Итачи вчера сцепились прямо возле его дома. Это правда?
— Правда, — беззаботно ответил тот, с засунутыми в карманы руками стоя на своём крыльце и прислонившись боком к дверному косяку. — А что, об этом на всю деревню уже протрубили?
— Ещё бы! Уже ночью про это знала вся Коноха, а сейчас, наверное, и до Кумо донесли, — засмеялись с той стороны улицы.
— Если господину Райкаге интересно знать, как мы набили друг другу морды, я надеюсь, он не забудет отметить мой талант ломать людям коленные чашечки, — с самодовольным смешком ответил Шисуи, глядя куда-то в сторону. — Если Итачи не будет сегодня ходить с ногами наоборот, считайте, что сам Рикудо Саннин посетил его среди ночи и исцелил своей божественной силой.
Послышался одобрительный смех, но Шисуи, скосив глаза на других Учих, ответил на это только короткой улыбкой. Им всем было смешно и весело, когда рушились союзы, устрашающие их своей силой. Тандем Итачи и Шисуи — этот несокрушимый титан, что вот уже многие годы вопреки злопыхателям крепко стоявший на ногах — рухнул, и теперь падальщики, заливисто гогоча, слетелись на труп, чтобы вдоволь насладиться свежим мясом с его костей.
Давно уже отвык Шисуи от этого чувства. Впрочем, ему это было не впервой: теперь оставалось только научиться жить, как раньше.
— Увидимся на полигоне, — крикнул он, сойдя со ступенек. На той стороне на мгновение воцарилось недоумённое молчание.
— Ты… Пойдёшь тренироваться вместе с нами?
— Ну, да, — Учиха невозмутимо обернулся, словно не понимая, в чём здесь неожиданность. Разумеется, никто не ждал его там, зная, что с давних пор Шисуи тренировался либо в одиночестве, либо с Итачи, и всегда на отдельном, самом дальнем и всегда пустующем полигоне. Но это было раньше. И этого больше не будет. — Надо же мне тренировать удар на ком-то новом, раз Итачи теперь не до этого.
Но «тренировать» — слишком громко сказано. Это не было тренировкой в привычном для Шисуи понимании: скорее бесстыдное и беспощадное избиение, в котором он, не привыкнув сдерживать удар, одной единственной контратакой отправлял оппонента в нокаут. И хотя соперников его никак нельзя было назвать слабаками, до уровня Итачи им всем было недостижимо далеко. Шисуи понял это в первую же секунду, когда кулак его с лёгкостью сломал — не обошёл, а сломал одним прямым и точным ударом, — блок одного из его ровесников, вписавшись тому точно в правую скулу, да так, что Учиха покатился по траве, не устояв на ногах.
И тренировки — только первое, но далеко не единственное из огромного списка дел, в которых Шисуи остро ощущал нехватку своего старого друга. Все, кто окружали его сейчас, были не то, что не равны ему по силе: они во всём давно стали ему чужими, далёкими, отторжёнными. Он знал это и чувствовал очень остро даже несмотря на то, что, благодаря природной харизме, с лёгкостью сходился со всеми и вновь влился в старую компанию. Он шутил и смеялся с ними, прогуливался вечерами, ходил на тренировки и даже помогал в освоении новых техник, но всё это казалось ему настолько пустым, серым и бессмысленным, что, привычно улыбаясь всем вокруг, в голове своей он рассыпался проклятьями.
Но ему, по крайней мере, хватало смелости и честности на то, чтобы признаться самому себе: он не начал жить прежней жизнью, не зная бед и забот; всё, что он делал — это пытался заменить отсутствие Итачи, заменить дыру, оставшуюся после ухода лучшего друга, горой ваты, наполнявшей пропасть объёмом, но не содержимым. Пытался научиться жить заново, из-за вздыбившейся яростной кошкой гордости даже не задумываясь о возможности примирения.
До поры до времени.
Шисуи не знал, что нашло на него тогда, но, проходя по коридору резиденции Хокаге и встретившись случайно с Итачи, первое, что он сделал — это активировал свой шаринган, наградив бывшего товарища самой ядовитой усмешкой, на которую только был способен. Словно время отмоталось для него на две недели назад, и он снова оказался лицом к лицу с Итачи, ведомый только одним — нестерпимым желанием до хруста в челюсти вмазать ему по лицу. Но бешеное, накатившее приливной волной наваждение схлынуло практически мгновенно, стоило им пройти мимо, и тогда Шисуи, не помня самого себя, завернул за угол и замер в оцепенении, задавая себе только один вопрос.
«Что со мной произошло?» Какой взбешённый дух завладел его разумом, что он, такой извечно добродушный, дружелюбный, обозлился на кого-то настолько, что затаил глухую обиду не на час, не на день, не на два, а на многие недели? Ответ, впрочем, был прост, и он знал его сам: гордыня.
То, что они оба презирали, то, чему Шисуи сам противился всю свою жизнь и с чем, кажется, боролся успешнее многих, — гордыня настолько крепко вцепилась в его мозг своими когтями, что он ещё спустя неделю с лишним не поддавался на уговоры собственной совести. Только с наступлением четвёртой недели после скандально объявленной ими холодной войны, Шисуи ясно понял, что должен, обязан хотя бы попытаться исправить то, что натворил. Да что уж там, он даже был готов взять всю вину на себя — в конце концов, он был старше, а значит, должен был быть мудрее.
Но мудрость его, равно как и красноречие, иссякли без следа, когда дело дошло до попыток записать роящиеся в голове мысли и превратить их в стройное, понятное, чёткое и искреннее извинение. В ход шло всё: томительные воспоминания о том, какие слова он говорил, когда извинялся за какой-то проступок перед матерью, как извинялись друг перед другом его друзья, как объяснялись друг с другом герои тех любовных книжонок, которые он когда-то на спор прочитал все за один день, как горланил серенады его сосед, когда извинялся перед своей любимой под её окном — вариант, конечно, эффектный, но, даже если Итачи его оценит, на порог Шисуи больше никогда не пустят уже его родители.
В конце концов весь опыт прошлых лет, скопившийся в голове Шисуи и крепко скреплённый в какую-то ядрёную смесь парой рюмок саке, превратился в аккуратно выведенное на чистом листе бумаги:

«Итачи. Думаю, мне следовало сделать это давно, но ты же знаешь: временами я такой…»

Череда из слов «баран», «придурок», «тормоз», «идиот» была безжалостно перечёркнута, но когда вариант уже, казалось, был найден — «баран», как оказалось, умещал в себе все три последующих определения, — неосторожно дёрнув рукой, Шисуи толкнул стоящую рядом початую бутылку саке, и та упала, залив чистую часть бумаги, а вместе с ней и то самое последнее слово, размыв его и сделав неузнаваемым.
— Дьявол! — выкрикнул Шисуи, вскочив со стула и резким взмахом сбив упавшую бутылку со стола так, что она влетела в стену и разбилась вдребезги.
С грохотом упавший на пол стул едва не отправился в стену следом за бутылкой, но, сдержав всколыхнувшуюся внутри него злость, Шисуи вышел из комнаты и в очередной раз отправился к себе спать, оставив дверь кабинета открытой.
Письмо так и осталось недописанным, бутылка разбитой, а стул — поваленным на спинку. Всё осталось таким же разгромленным, как и прежде, равно как и их с Итачи дружба, но всё это Шисуи выкинул из своей головы, стоило ему покинуть дом. Ни эту проклятую облитую саке бумагу, ни эти осколки, ни треклятый стул, ни Итачи, — ничего из этого он всё равно не увидит как минимум ещё несколько дней, а значит, нечего было об этом думать. Эмоции только мешают шиноби, когда речь заходит о настоящей работе — Шисуи знал это лучше прочих. А потому никто из его отряда не заметил изменений в привычном поведении их капитана, когда, окинув взглядом свой отряд, он развернулся в сторону открытых ворот и скомандовал:
— Выдвигаемся.

+4

5

Шисуи, ты дома? — осведомился не прошеный гость, стоя напротив закрытой раздвижной двери, ведущую в комнату хозяина большого дома на окраине района Учиха. Ответа от знакомого голоса так и не последовало, его пальцы скользнули по краю седзи, аккуратно приоткрывая деревянную дверь с матовым остеклением.
Я вхожу, — протяжно произнес Учиха, переступая порог и входя в комнату Шисуи. Очутившись в помещении и сразу ощутив на себе угнетенную безмятежность пустой комнаты, удабриваемую сжатым пыльным воздухом, свидетельствовавшим о долгом отсутствии необходимого для жилых помещений проветривания, он понял — Шисуи дома нет и уже давно.
Его охватило странное желание пройтись по дому: то ли убедиться воочию в отсутствии его друга, то ли впасть в воспоминания о былых временах — раннее Итачи никогда не замечал за собой стремления поддаться меланхоличным эмоциям. Наверное, в связи с «потерей» лучшего друга в нем что-то надломилось внутри и рассыпалось в прах, оставляя после себя обнаженный остов из человеческих чувств.
После смерти родителей Шисуи, они вдвоем больше времени проводили именно здесь — в его доме. Тому способствовала тишина, создаваемая обстановкой покинутого двумя родными старшему Учиха людьми,  хоть Итачи никогда не затрагивал скорбную тему, но был уверен, что частые приглашения друга происходят только лишь от его нежелания оставаться  временами в тягостном одиночестве. В любом случае, Итачи был искренне рад проводить свободное от тренировок, миссий и обязательств перед кланом время вместе с другом. Для него общение с Шисуи никогда не приходилось в тягость, они могли увлеченно о чем-то беседовать или просто проводить время за чтением книг в абсолютной тишине, изредка нарушаемой изумленными или расстроенными возгласами при нахождении на страницах книг чего-то занимательного, неумолимо требующего обоюдного внимания и обсуждения. 
Будто призванный невидимой рукой остановиться, Итачи встал как вкопанный возле комода, на котором аккуратным рядком были расставлены разные фотографии в рамках одинакового темно-коричневого цвета. Он пробежался внимательным взглядом по изображениям Шисуи в детском возрасте, стоящим рядом с умершими родителями, одноклассниками и сокомандниками, но юноша зацепился взором только за одну единственную фотографию, где он и Шисуи были изображены вместе. Она и вправду была единственной, удивительно, что общаясь столько лет вместе, чуть ли не изо дня в день — подобная вещь была в единственном экземпляре. Удивительно и грустно.
Будучи частым гостем в доме Шисуи, Учиха младший редко всматривался в эту фотографию, а если уж не кривить душой — не замечал ее вовсе, потому что привычные глазу вещи теряют свой сокровенный смысл, о котором нельзя забывать. Теперь он это понимал, допуская до души скребущих по ней кошек.
Изображение с застывшими навсегда физиономиями лучших друзей было сделано много лет назад, краска со временем выцвела и пожелтела, создав тёплую атмосферу и без того, отчасти, приятной глазу картинки.

Итачи, ты не против, если я возьму эту фотографию себе? — поинтересовался Шисуи, рассматривая только что напечатанное фото, ощутив на кончиках пальцев шероховатую поверхность обратной стороны глянцевой бумаги.
Нет, — равнодушно ответил его друг, всматриваясь в зарождающееся довольное выражение на лице Шисуи.
Отлично, — с улыбкой произнес кудрявый шиноби, вытягивая руку, держащую фото, перед собой. — Твоя рожа на ней выглядит особенно недовольной, а у меня потрясающая улыбка, — весело заявил Учиха, и полюбовавшись еще немного, аккуратно положил фото в конверт и сунул в потайной карман жилета. Ловя на себе не совсем одобрительный взгляд Итачи, Шисуи невозмутимо заметил. — На память!

Совершенно случайно сделанная фотография — но именно такие непредвиденные обстоятельства, запечатленные на бумаге — драгоценны.  Они возвращались с очередной тренировки и по традиции перво-наперво шли мимо дома Итачи, и выбежавший им навстречу маленький Саске встретил их с радостными криками, держа в руках подаренный ему на День Рождения простенький фотоаппарат.  Ему не терпелось щелкнуть кого-то помимо собаки, а тут очень кстати на пороге появился его старший брат в компании лучшего друга. Упоминать о том, что Итачи не был воодушевлен такой идеей — было излишне, не будь рядом с ним Шисуи, Саске бы не выпала возможность запечатлеть старшего брата одним нажатием на кнопку. Шисуи с превеликим ликованием отнесся к желанию младшего брата своего товарища и тут же навалился одной рукой на плечи Итачи и искренне заулыбался, подмигивая одним глазом. Учиха младший же, напротив, скривил лицо в хмурой гримасе, раздосадованный приставаниями брата с чертовым фотоаппаратом и стыдливо проигранному спаррингу с Шисуи в этот день. Звук механического затвора и эти два противоположных образа оказались увековечены на пленке, а потом и нанесены на бумагу. Навсегда.
Посмотрев на греющую душу фотографию с сожалением, Итачи вышел из комнаты Шисуи в коридор и заметил настежь открытую дверь в кабинет, к его удивлению, потому что, как правило, дверь всегда была плотно закрыта. И вновь та пресловутая незримая длань потянула темноволосого парня за собой, завлекая в помещение.
Его взору открылась неестественная для Шисуи обстановка: опрокинутый на спинку стул, осколки от бутылки на полу и еле заметные потеки содержимого той тары на стене. Он вопросительно изогнул бровь и приблизился к упавшему стулу, осматривая комнату в поисках еще каких-нибудь признаков «катастрофы». Но кроме выше перечисленного, а так же уже высохших пятен от содержимого бутылки на полу, как магнит притянувших пыль — кабинет выглядел обычным. Подцепив пальцами край спинки стула и, вернув предмет мебели к исходному положению, он ухватился глазами за сиротливый листок бумаги, покоившейся на поверхности темного стола.
Подойдя ближе и взглянув на идеально выведенную почерком хозяина дома одну единственную надпись, у Итачи на несколько секунд перехватило дыхание, и он немедленно схватил письмо, адресованное ему. Прочитав несколько раз подряд одну и ту же фразу, и поняв самый желанный для него ее смысл с первого раза, он не мог оторвать удивленного взгляда от короткой, но емкой строчки с размытым, пролитой на бумагу жидкостью, последним словом. Разобрать окончание фразы было невозможно, судя по запаху исходящего от листа, пролитое на бумагу саке уничтожило чернила, оставив бледное чернильное пятно. Но в голове незамедлительно возник подходящий термин и Итачи без промедления озвучил окончание фразы:
Баран, — утвердительно озвучив свое предположение, он умиротворенно улыбнулся. «Мы оба бараны, Шисуи».  И эта была истинная правда.
Стоящего с письмом в руках парня охватили двойственные эмоции: он не мог поверить в только что увиденное, кажущимся неким миражом, неуместной шуткой, но и был несказанно рад тому, что и самому Шисуи уже давно опротивела вся их с ним безмолвная война. Только первый вариант его разум отмел достаточно скоро, потому что уж кто, а Шисуи не стал бы распыляться на написание письма для друга, в компании с бутылкой и сокрушаться из-за нечаянно пролитого спиртного на бумагу, швыряя в стену стеклянный сосуд и роняя стул на пол (именно такая забавная картина возникла в воображении Итачи) — для создания иллюзорного желания помириться. То со вторым вариантом жизнь сразу заиграла яркими красками, и хоть Итачи не удалось застать лучшего друга для личного разговора, что, несомненно, его огорчало, но осознание взаимного желания прекратить до безобразия затянутой на несколько недель размолвки — скидывало с его души тяжелый груз, давая свободно надышаться вдоволь.
Бережно положив письмо на стол, он вышел из кабинета, направляясь к двери, через которую проник в дом. Обуреваемый стремлением дождаться и поскорее увидеться с другом, с взаимными улыбками пожать друг другу руки, прекращая тем самым продолжительный конфликт — он напоследок обернулся на совместную фотографию в углу комнаты. Отметив про себя, что было бы неплохо сделать новую с увековеченными улыбающимися лицами. «На память!» С этим отрадным для него замыслом, Итачи покинул дом Шисуи и растворился в будничной суете.

Отредактировано Uchiha Itachi (31-01-2017 01:04:10)

+4

6

Чем больше сила, тем больше ответственность. И чем больше доверие к тебе, как к первоклассному шиноби, тем сложнее задания, на которые тебя отправляют, тем больше надежд и чаяний на тебя возлагается, тем больше чужих судеб готовы вручить в твои руки. Отряд из пяти человек, включая его самого — вот то, что оказалось в распоряжении Шисуи в этот раз. «Для миссии А-ранга как-то многовато», — думалось ему, когда он, перескакивая на ветку в новом прыжке, краем глаза поглядывал на своих подчинённых, на почтительные полшага отстающих от него. Судя по всему, джонинов среди них было всего двое, тогда как остальная троица имела ранг чуунинов — не слишком выгодное соотношение, но с ним, по крайней мере, можно работать.
— Такеда, — единственное знакомое Шисуи лицо, в чьём профессионализме он не сомневался и кому без страха и сомнений мог доверить свою спину. — В любой чрезвычайной ситуации, когда я не смогу больше выполнять свои обязанности, командование принимаешь ты.
«Чрезвычайная ситуация». Очень ёмкое и многозначное определение, отдающее душком канцеляризма. Никаких «если я погибну» или «если со мной что-нибудь случится», нагоняющих такую тоску, как будто это что-нибудь уже случилось, — «чрезвычайная ситуация», как будто вышедший из-под контроля инцидент, который в рапорте потом будет значиться так же сухо и сдержанно: В ходе возникшей чрезвычайной ситуации мы потеряли командира.
Звучит тухло. Шисуи, однако же, обязан был предусмотреть всё.
— Как скажешь, — послышалось в ответ, на что Учиха благодарно кивнул, удовлетворённый этим.
— Эй, сенпай! — задорно крикнул кто-то сверху, перемахивая с одного дерева на другое прямо над его головой — это неугомонной Акоде, их сенсору и медику, снова не сиделось смирно. Почему она называла Шисуи сенпаем, тот в толк никак взять не мог, однако, возражать не стал. Никто не звал его так, кроме Итачи, а те времена прошли ещё раньше, чем кончилась их дружба. Но память… Память об этом по-прежнему колола его иглой какого-то неведомого чувства, похожего на ностальгию. — Вы какой-то хмурый сегодня! Хотите, развеселю вас? У меня есть парочка приёмов для этого.
Судя по тому, что мог увидеть снизу Шисуи, летящая над ним акробатка уже начала складывать печати, — по крайней мере, изобразила, что складывает, — чтобы использовать на нём одну из техник своего гендзюцу. Глупости, конечно: должного эффекта на Шисуи это не возымеет. Но… Неужели он и впрямь так угрюмо выглядит? «Теряешь форму, старичок».
— У меня тоже есть парочка приёмов, которые заставят тебя спуститься вниз и провести остаток пути без сознания у Такеды на плече, — откликнулся тот, не скрыв, однако, смеха в голосе, и прикрыл один глаз, словно готовясь использовать на куноичи свой шаринган. — Ну что, спускаешься, или я отправляю в твою сторону грозный взгляд?
— Не сердитесь, сенпай! — то ли с искренним, то ли с показным испугом взвизгнула Акода. — Я просто хотела вас развеселить. Вам что, достался в эту ночь дырявый спальный мешок, что вы сам не свой?
— Вообще-то, да, — сощурился Шисуи. На самом деле, конечно, безбожно соврал, но как тут было не поддержать игру? — Но ничего. В эту ночь распределять еду и спальники будем по принципу сильного.
— Но, сенпай, это нечестно! — а вот это уже было, кажется, искренне. Или нет? Проклятье, эти женщины — прирождённые актрисы. — Ваше гендзюцу сильнее моего!
— Я знаю. Поэтому и предлагаю. А раз уж капитан здесь я — моё слово закон. И если ты не спустишься сейчас, я придумаю ещё какое-нибудь идиотское правило.
На той стороне воцарилось насупленное молчание. И лишь после того как Шисуи с минуту сверлил хитрым взглядом женскую спину, Акода наконец отозвалась:
— Вы свинья, сенпай…
«Свинья», впрочем, шутку оценил, равно как и старания своей подчинённой: наблюдая за тем, как девушка с картинно надутым лицом возвращалась на своё место, Шисуи искреннее смеялся.
Это был последний раз, когда он смеялся на этой миссии.

Всё пошло кувырком, когда они прибыли на место. Достать из особняка, охраняемого лучше, чем дворец самого Даймё, украденные у курьера Конохи сведения оказалось задачей чрезвычайно непростой: незнакомый дом, начинённый ловушками и кишащий наёмниками, едва не оказался смертельной ловушкой для его отряда. Но выбраться из этой западни со свитком в зубах и рукой раненного товарища на плече — только половина дела. Скрыться от преследования — вот задача, которую раненные шиноби, оставляющие всюду на земле следы своей крови, едва могли выполнить.
— Как она, Такеда? — тяжело дыша, Шисуи опустил чуунина на землю и прислонил его спиной к дереву.
— До сих пор не пришла в себя, — ответил тот, осторожно снимая со своего плеча утонувшую в забытьи Акоду — как Шисуи и обещал, она проводила остаток пути без сознания. Не его, правда, стараниями. — Мощная техника.
Едва ли их противникам было известно, что Акода была единственным медиком в их отряде. Скорее, они сочли её самой слабой, и, подгадав момент, парализовали, отключив заодно и её сознание. Но так уж вышло, что теперь без неё они все, раненные и покоцанные, как побитые псы, вынуждены были уносить ноги, с трудом волоча за собой ещё более ослабших товарищей. Её бы бросить, как следовало бы поступить со всяким балластом, который только уменьшает их шансы на выживание, — но ни у кого в отряде язык не повернулся бы назвать товарища балластом. Шисуи сам вытащил Акоду из особняка, и был не намерен бросать даже сейчас, когда враг наступал им на пятки.
— Идти сможешь? — спросил он у чуунина, которого до этого тащил на себе. Тот закивал согласно, и хоть вид его говорил об обратном, Шисуи решил положиться на его уверенность в собственных силах. — Такеда, возвращайтесь без меня. Ты знаешь, они разделились на два отряда. Он в одном из них, — тот единственный, кто владел ещё знаниями о том, что содержалось в свитке, украденном у Конохи. Та цель, которую следовало уничтожить, иначе миссия так и не будет считаться выполненной.
— Что? Нет, Шисуи, ты не можешь идти один. Давай отойдём ещё немного, отдохнём, перегруппируемся. Вместе мы сможем заманить их в ловушку. Посмотри на себя, ты же сам ранен! — Такеда кивнул на правую руку Шисуи, плечо которого блестело свежим следом от куная, наполовину вошедшего в него. 
— Чепуха, — Учиха с улыбкой отмахнулся, присев на одно колено и покорно позволяя другому сокоманднику неумело сменить ему повязку. — Вам нужно выбираться отсюда, тем более что самое сложное вы уже сделали. А я… Я же Учиха, помнишь? Меня каким-то ножичком не проймёшь.
— Ты Учиха, но не чёртов Рикудо Саннин, чтобы быть всемогущим. Не делай глупостей.
— Глупостей не будет. Всё будет быстро и без лишних следов, как и всегда, — следя за тем, как на его руке затягивается бинт, Шисуи силился отдышаться, стараясь не выдавать внешне своего измождения. — А тебе ещё предстоит увести остальных от второго отряда. Могу я на тебя рассчитывать?
Конечно же он мог. И хотя в глазах Такеды явно виделся категоричный протест, что мог он противопоставить железной уверенности Шисуи? Этот парень мог всё — так, по крайней мере, говорили про него в деревне. Разве он потерпит поражение сейчас?
— Да. Можешь.

О том, что будет его последней мыслью перед смертью, Шисуи не задумывался. Он вообще предпочитал не загадывать наперёд, если видел ещё хоть один малейший шанс избежать худшего исхода. Но теперь, стоя в окружении из нескольких десятков наёмников над окровавленным, не успевшем остыть телом мужчины, унёсшем с собой в могилу секретные знания Конохи, Учиха подумал о том, что многое в своей жизни не предусмотрел. О чём-то ему всё же стоило задуматься раньше. Что-то — сделать раньше. А чего-то, возможно, не делать вовсе. И хотя шанс на то, чтобы всё исправить, у него ещё оставался, был он настолько мизерным, что Шисуи уже не обманывался мечтами о нём.
Ну, что ж, по крайней мере, он заберёт ещё кого-нибудь с собой.
«Прости, Итачи», — усмехнулся Шисуи про себя, положив руку на танто у себя за спиной под хищнические взгляды десятков бешеных глаз. — «Кажется, я всё-таки не допишу тебе это чёртово письмо».

+3

7

Томительное ожидание — оказывается пыткой для людей, не умеющих, или не желающих, заполнить медленно идущие часы ожидания. Жизнь — сплошная череда из ожиданий, на протяжении всей жизни люди чего-то ждут: считают дни до важных событий, то и дело поглядывают на часы в ожидании значимых для них встреч и чертыхаются на стрелки часов, которые так медлительно отсчитывают секунды до окончания рабочего дня. Время — фальшивый союзник, в миг способный обернуться для человека врагом, предательски растягивая или ускоряя, давящие на слух удары стрелок  часов. Итачи еще с ранних лет научился сокрушать изнуряющее ожидание, завладевая временем сполна — заполнять  его продуктивной деятельностью, а не скучающе всматриваться вдаль, позволяя, тем самым, обрекать себя на пытки.
Вернувшись рано утром с задания и отпустив своих подчиненных на заслуженный отдых, он поспешил в резиденцию Хокаге для уведомления о успешно выполненной миссии. Ему не терпелось поскорее покончить с обязанностями лидера отряда, после, он планировал в очередной раз наведаться в дом Шисуи, может тот  уже вернулся в деревню, но планам не всегда суждено претворяться в жизнь. 
Сегодня поступали сообщения от отряда Учиха Шисуи? — услышав знакомое ему имя, Итачи резко остановился возле приоткрытой двери в коридоре резиденции Хокаге. — Нет, как и вчера, Санака-сан, — ответил встревоженный женский голос. — И позавчера, информирования о ходе миссии не поступало. Итачи нахмурил брови, прислушиваясь к незнакомым ему голосам, и прислонился спиной к стене. Он прекрасно знал: подобное поведение не было присуще его другу, временами Шисуи демонстрировал всем окружающим свой потешный характер, не скупясь на ребячество, но только не во время проведения миссий различной сложности — на заданиях Шисуи всегда оставался серьезным. И иногда чересчур самонадеянным…  На душе предательски заскреблись кошки, выпуская чувство тревоги через кровавые борозды в оной на волю. Учиха Шисуи не мог позволить себе безответственной выходки в виде уклонения от бюрократических, в своем роде, обязательств.  Он бы непременно нашел время известить руководство Листа кратким докладом. Такова уж была его природа. А значит…? Учиха невольно сжал кулаки, продолжая быть незримым слушателем.
Понятно…  Необходимо отправить дополнительный отряд на северо-восток, к границе, — скомандовал мужской голос некоего Санака.  — И ирьенинов, — подытожил он уже не таким приказным басом, в его голосе чувствовалось еле уловимое беспокойство. При упоминании шиноби-медиков лицо Итачи не изменилось, но в глазах появилась тень испуга. 
Вакантных отрядов, способных осуществить помощь — на данный момент нет, возможно, сможем отправить группу шиноби ближе к вечеру. Вы думаете, что…? Ни окончания вопроса, ни ответной реакции Учиха дожидаться не стал, он опрометью бросился к выходу из резиденции Хокаге, наплевав на должностные обязательства о докладе успешно завершенной вчерашней миссии. Выбегая из здания, Итачи не думал о возможном выговоре, не думал о несоблюдении устава, он думал лишь о глумлении негодницы-судьбы. Теперь, когда примирение почти ощущалось в ладонях, вот-вот и ухватишься — настигающий их рок без пощады выхватывает желанный «мир».
Одним прыжком вскакивая на крышу соседнего здания, он направился к главным воротам деревни. Не обращая внимания на слепящее солнце, он мчался к другу со всех сил, перескакивая с одной кровли на другую, подхлестываемый злостью на самого себя, на Шисуи, на всю ситуацию в целом. Разумеется, теперь глупо было сетовать на давно минувшее время, но Итачи злился, негодовал про себя: если бы месяц назад они не разругались в пух и прах, то зная, что его лучший друг отправился на миссию и не дает о себе знать ни руководству, ни кому-то другому — Итачи бы сразу отреагировал и почувствовал неладное. А теперь, теперь возможно было уже поздно. Но восседать, сложа руки Итачи не мог, он не мог себе позволить подобной роскоши — ирония судьбы заключалась в том, что он мог ускорять время для себя, только не в его власти было замедлять утекающие сквозь пальцы минуты. Каждая минута, каждая секунда сейчас была дорога — сейчас он несся наравне со временем, однако предвосхитить возникшего врага он был не в силах. Гонимый страхом потери дражайшего товарища вперемежку со злостью, с трудом отгоняя от себя скорбные мысли, он покинул родную деревню и исчез в лесном массиве. 

Сквозь размашистые ветви деревьев Итачи углядел группу из четырех шиноби в форме своей деревни, а лицо одного из них и вовсе было ему знакомым. Такеда — джонин из отряда Шисуи, с которым он единожды виделся, когда они с Шисуи возвращались с тренировки и решили  прогуляться по главной улице Конохагакуре во время проведения летнего фестиваля. При виде одного из подчиненных своего лучшего друга и их дружелюбного отношения Итачи отметил про себя, что в его отряде подобного благодушия не прослеживалось. Подмечая такого рода мелочи, он не ссылался на зависть, скорее в очередной раз, убеждался в превосходстве своего друга над собой и стремлением быть на него похожим.
Спрыгивая с ветки дерева на землю, перед его глазами возникла не самая лицеприятная картина: все четверо были ранены и утомлены, а единственная куноичи из команды находилась без сознания — все их существо вопило о рьяной схватке, битве, после которой они, унося ноги, бежали без оглядки, спасая свои жизни. Но его лучшего друга среди них не было — заставив Итачи содрогнуться внутри себя в неудержимых мыслях о нежеланной новости. «Шисуи, неужели…?»
Он подскочил к знакомому шиноби, не теряя времени на приветствия задал свой вопрос категоричным тоном:
—  Такеда, где Шисуи? — он сверлил джонина испытующим взглядом, больше всего он боялся услышать известие о его гибели. Немного испуганно взглянув на внезапно появившегося, словно из ниоткуда  Итачи, Такеда поднял свободную руку и указал направление, хрипло сообщив. — Два-три километра отсюда, он приказал возвращаться в деревню без него, а сам направился устранять конечную цель.
«Самоуверенный идиот», — но, даже ругая про себя своего лучшего друга за беспечность, Итачи радовался. По крайней мере, Шисуи жив. Однако не стоило поддаваться эмоциям и расслабляться.
Ясно, — сухо высказался Итачи, обводя отряд Шисуи тяжелым взглядом, он ничем не мог им помочь. — Помощь скоро прибудет, — после своих слов, Итачи исчез из поля зрения так же стремительно, как и появился.

Живой. Лучший друг, его свет в окошке, стоящий над телом мертвого мужчины в окружении нескольких десятков наемников,  попросту — головорезов, готовых растерзать ради лишней монетки. Вот что предстало на глазах у Итачи, когда тот выныривал из чащи. Обрадованный видом непогибшего друга, но напуганный количеством противников, он ринулся к нему на помощь. Может быть, Шисуи никогда бы не признал удачного появления Итачи, но стоявшим один на один против хищной толпы вооруженных до зубов воинов, не знакомых с честью — ему было грех жаловаться на возникшую за спиной фигуру соклановца и старого друга, стоящего рядом с ним спиной к спине.  Итачи подоспел вовремя. Активируя Шаринган и доставая из ножен катану, Итачи впивался взглядом в окружающих его неприятелей.
Глупо было действовать в одиночку. Временами ты такой самоуверенный,  — серьезным, даже назидательным тоном сообщил Итачи, переводя взгляд с одного наемника на другого и сжимая в руках рукоять катаны. — Но, — слегка повернув голову в сторону старшего товарища, он добродушно произнес:
Я рад, что ты жив, друг.

Тандем, некогда окропленной темно-красной краской раздора и непонимания, в один миг отринул от себя поглощающие цвета — сокрушая врагов с неистовой силой. Зная, сильные и слабые стороны друг друга с самых ранних лет, они с легкостью одолевали своего врага, обрекая его на мучительные стоны от мерцающих лезвий холодного оружия, извергая пламя и сметая напалмом насмешки с их лиц. Шисуи и Итачи действовали слаженно, ловя кроваво-красными взглядами любые ухищрения противника и раскусывая их необдуманные планы. Они взаимодействовали, как одно целое — потому что у лучших друзей одна душа на двоих. 
Но численное превосходство имело место быть, ибо  даже сильнейшим, самым талантливым из клана Учиха не дано было победить в подобной схватке и остаться невредимыми. Тем более, Шисуи еще с самого начала столкновения выглядел изнуренным, хоть и пытался всячески скрыть свое физическое состояние на глазах у Итачи. Подгадав момент, Итачи бросил в сторону оставшихся наемников метательный снаряд — кемуридама, и вражеские лица скрылись в темно-фиолетовой дымке,  будучи дезориентированными, они не могли уследить за передвижениями двух шиноби, способных скрыться в пелене цветного тумана.
Оказавшись на безопасном расстоянии, тяжело дыша, они остановились под раскидистым деревом. Прислонившись спиной к стволу дерева, Шисуи сел на траву, Итачи же присел на одно колено возле него. Чувство, возникающее после удачной битвы, быстро сменилось на всеобъемлющее молчание, возникшее между ними. Взглянув исподлобья на Шисуи, Учиха заметил ранение, полеченное при выполнении задания. «Ну надо же».
Перевязывал тебя явно не медик, или это ты сам? — иронично высказался Итачи, смотря на неумело перевязанную руку своего друга, бинты на которой пропитались его кровью, превратив перевязочный материал в сплошное красное тряпье. Избавив руку друга от окровавленного бинта с помощью куная и достав из поясной сумки чистый, он принялся собственноручно перевязывать предплечье Шисуи, но не только из-за желания помочь лучшему другу, просто он не знал, что ему говорить. Слова, вертящиеся на языке столько времени исчезли.  А может они были ни к чему?

Отредактировано Uchiha Itachi (06-02-2017 04:40:48)

+3

8

Мало что в этом мире могло соперничать с совершенным додзюцу клана Учиха. Несмотря на то, что шаринган, в отличие от бьякугана, не давал обзор на все 360 градусов, он даже в своём обычном состоянии многократно увеличивал скорость реакции своего пользователя, позволяя ему отвечать на выпады противников практически мгновенно, если не опережая их. Шисуи видел, прекрасно видел краем глаза то, как, сверкая хищными улыбками, шакалы за его спиной уже выставили вперёд свои катаны, готовясь наброситься на него. Видел, а потому, наполовину вытащив лезвие танто из ножен, уже готов был дать им отпор, как вдруг прямо позади него возникло нечто, в первую секунду заставившее его отшатнуться.
Он бы, наверное, не узнал Итачи со спины после месяца их полной изоляции друг от друга. Но тот покоящийся на его жилете между лопаток тонкий чёрный хвост он признал бы даже в лихорадочном забвении, ухватившись за него, как за единственный спасительный маяк, способный вернуть его к реальности. Короткого обрывочного взгляда ему хватило, чтобы понять, кто так внезапно оказался рядом с ним в тот час, когда он уже готов был проститься с жизнью, вознося богам прощальную молитву. Понять, чья спина, не изменяя традиции, вопреки всему вновь прикрыла его тыл, и, признав её, вновь гордо выпрямиться, прижавшись к ней. «Кто же ещё, кроме тебя?»
— Миссия превыше всего, но для её выполнения незачем рисковать целым отрядом, — сдержанно парировал Шисуи, повернувшись лицом к своим противникам. — И всё же, я рад, что мне не придётся сегодня умирать. Спасибо, что пришёл.
Пришёл, когда его никто не звал и не просил о помощи. Пришёл не потому, что согласился оказать услугу, но потому, что каким-то неведомым образом знал, где по-настоящему нужен прямо сейчас. Несмотря на собственную гордость, на собственную, наверняка ещё живущую внутри обиду, чёрт знает по какой причине примчался сюда — и был рад своему другу-идиоту. «Чтоб тебя…»— усмехнулся Шисуи. И улыбнулся про себя.
Он назвал его другом. Но было ли в самом деле в этом слове то, что они прежде вкладывали в него? То сакральное значение, каким они некогда так дорожили, какое берегли и каким никогда не разбрасывались попусту?  Мог ли он всё ещё надеяться на то, что вложенный ими обоими смысл по-прежнему имеет свой вес? Гаденькая мысль о том, что Итачи попросту послали в качестве подкрепления, почуяв неладное из-за отсутствия своевременных рапортов, мерзким червём закралась в мозг, прогрызая его насквозь и разрушая радужную идиллию. Он ведь мог прийти не сам. Ему ведь могло быть плевать на то, что случится с тем, кого он пожелал более никогда не видеть на пороге собственного дома. И всем, что отныне могло их как-то связывать, стал отныне сухой долг шиноби, обязывающий их выполнять приказы — и больше ничего.
Пространные рассуждения, поспешные, ничем на деле не подкреплённые суждения — Шисуи терпеть не мог этого, а потому теперь, всё ещё находясь в оцеплении, принял единственно верное для себя решение: развеять все свои сомнения в битве, где им всегда удавалось чувствовать и понимать друг друга лучше, чем на словах. Почувствовать и, избежав всяческой недосказанности, разом разрешить все дилеммы.
— Ну, поехали, — резко выдохнув, скомандовал он, когда над его головой уже взметнулась тройка вражеских наёмников, с яростным рёвом набросившихся на него.
Сталь сверкнула в сумерках, разрезав воздух полосой ярких бликов, и в следующее мгновение широкая полоса крови уже забрызгала лицо одного из тех, кто решился подкрасться к ним с Итачи с фланга. Скованность, ломаность, деликатная отстранённость и нарочито сдерживаемая дистанция поначалу чувствовались между ними, словно два танцора, исполняя на одной площадке одинаковые движения, сторонились друг друга, оставляя каждому простор для собственных действий. Но длилось это совсем недолго, больше походя на разминку, и, чем успешнее для двух Учих проходил бой, тем меньшая отстранённость видна была между ними. И вот уже, сами того не замечая, они вновь начали исполнять один танец на двоих, не избегая, не оставляя друг друга в одиночку, а продолжая, дополняя и завершая движения друг друга.
Им не нужно было выкрикивать команды: всё это они уже проделывали вместе тысячу раз как на тренировках, так и на настоящем поле боя, а потому, отработав техники до автоматизма, уже мало задумывались о том, какое движение должно было быть следующим. Так, Шисуи, инстинктивно пригнувшись и пропустив над своей головой крикливого наёмника, следующим своим шагом уже отправил следом за ним ещё двоих, которые, врезавшись в своего товарища и поддав ему скорости, попали прямиком на траекторию огненного шара, выпущенного Итачи. Знал ли он о том, что цели для него в это мгновение непременно найдутся, складывая печати посреди пустого участка изрытой десятками сандалий земли? Наверное, знал. Равно как и Шисуи, который всегда был рад подкинуть своему другу парочку мишеней.
Да, кажется… Кажется, теперь они вновь ощущали себя друзьями.
Им бы впору было и дальше, вновь открыв друг в друге способность сражаться единым фронтом, противостоять внушительной толпе, но был ли в этом смысл, если полное уничтожение отряда наёмников никак не входило в их задачу? Уже видя, как Итачи достаёт из подсумки снаряд, Шисуи в один прыжок оказался рядом со своим другом, а после умчался вместе с ним так же быстро, как и появился на этой поляне. И чем дальше было от них место развернувшегося сражения, тем быстрее сходил на нет кипящий в крови адреналин. Спадал боевой раж, исчезала так кристальная чистота в сознании, которая отметала прочь лишние мысли — теперь она уступала место чувству жгучей, зарождающейся где-то глубоко в мышцах боли, раскатывающейся по всему телу и вгрызающейся бешеным псом в его плечо.
Шисуи скривился, покрепче сцепив зубы: рука, и без того подчинявшаяся ему в бою неохотно, теперь с трудом слушалась его, каждую попытку пошевелиться сопровождая молнией, пронзающей плоть насквозь. «Лишь бы не отнялась», — просил он про себя, на бегу аккуратно касаясь ладонью наспех наложенной повязки и понимая, что та насквозь промочена его кровью. — «Лишь бы не было отравы».
Недолго ему останется бегать, если оружие, которым ему ранили руку, было отравлено, и если яд этот имел длительный, поначалу незаметный, но имеющий фатальные последствия эффект. И хотя ни он, ни Итачи не были толковыми медиками, способными это как-то предотвратить, остановиться и попытаться залататься было бы неплохо. К счастью, они уже отступили достаточно далеко, да и звуков погони давным-давно уже не было слышно, поэтому Шисуи позволил себе сделать привал, припав к дереву спиной и съехав по нему на траву. Поглощённый собственной агонией, он даже не заметил воцарившегося между ним и Итачи молчания, тем более что тишину это с лихвой компенсировал тот беспорядочный шум, что гудел сейчас в голове у старшего Учихи.  «Проклятье», — только и повторял он про себя, глянув один раз на руку, по которой уже расползлось тёмное бордовое пятно, и тут же отвернувшись в противоположную сторону. На то, чтобы сделать с этим что-то, попросту не было сил.
— А? Что? — рассеянно переспросил Шисуи, не  сразу поняв, что Итачи обращается к нему, а не говорит сам с собой. — Нет, перевязывал не я. Уж я-то себе бантик завязал бы покрасивее, — Учиха сдавленно усмехнулся. — Наш медик была без сознания, поэтому латать друг друга приходилось самим. Спасибо на том, что хоть бинт наложили своему капитану, а не лист лопуха.
Сопротивляться Шисуи не стал, покорно позволив Итачи делать то, что у него явно получалось лучше, чем у раненного торопливого чуунина. Да и не было у него, откровенно говоря, ни сил, ни желания как-то спорить с этим, равно как и причины. Гордость? А… К чёрту её.
— Где… Где мой отряд? Ты встретил их? — первым делом спросил он, перед этим дав себе небольшую передышку. — Как ты вообще здесь оказался?
Услышь Шисуи правду, которой он так боялся с того момента, как Итачи свалился на него с неба, чувство не менее болезненное, чем растревоженная рана, поселилось бы в его груди. И всё же теперь, когда они в очередной раз выбрались из сумасшедшей передряги, он всё равно не отступил бы и произнёс ровно те же слова, которые прозвучали следом:
— Думаю, мне стоит… Попросить у тебя прощения. Ты всё-таки спас сегодня мою задницу, а это чего-то да стоит, — чёрт, и как же трудно говорить, не имея под рукой того самого недописанного черновика, когда мысли то и дело норовят расползтись. Но, видят боги, Шисуи пытается, пытается! — Прости за то, что я тебе наговорил.
Надеялся ли он на то, что Итачи вот так вдруг простит его? Едва ли. Тем более что по каменной физиономии  его друга редко когда удавалось что-то прочесть. И всё же, не имея надежды на успех, Шисуи чувствовал, что от одного извинения ему самому уже стало легче.
Он ведь хотя бы попытался.

+4

9

Понятно, — флегматично отозвавшись на слова Шисуи, Итачи продолжил забинтовывать раненное кунаем предплечье. Ранение было глубоким, от его взора не мог ускользнуть сей нерадостный факт, своего беспокойного вида элитный шиноби не подавал ни взглядом, ни движением пальцев, образцово перевязывающих раненую в нешуточном бою руку друга. Его волнение не пошло бы на пользу ни Шисуи, ни ему самому,  даже не говоря ни слова — они оба понимали серьезность на первый взгляд распространенного вида ранения. Одним из излюбленных ухищрений большинства шиноби,  преступников, в том числе и наемных убийц — являлась пропитка оружия токсичными веществами, способными принести быструю смерть или наоборот, окутать человека в мучительной агонии, если поблизости не найдется путевого медика, способного быстро и качественно извлечь яд из организма и вырвать бедолагу из лап садистской гибели.   
К сожалению, необходимого человека поблизости не наблюдалось, а двое шиноби находящихся вдали от родной деревни, даже не смотря на все свои таланты — в вопросах медицины были некомпетентны и могли надеяться только на свои ощущения и наблюдательность. То и дело поглядывая на Шисуи, Итачи следил за его внешним состоянием: испарина на лбу начала потихоньку исчезать, а тяжелое дыхание сменялось на ровное, каких-либо признаков лихорадки не наблюдалось. «Может еще все обойдется», — успокаивая больше самого себя, подумал Итачи, продолжая забинтовывать рану Шисуи. От беспокойных мыслей его оторвали сыплющиеся один за другим вопросы Шисуи, после чего Шисуи произнес извинительную речь, в своем духе, даже не подразумевая, что Итачи давно простил Шисуи за все.
Встретил. Твой отряд в безопасности, они уже на подступах к деревне, да помощь уже должна была к ним подоспеть, — лаконично сообщил Учиха, заведомо игнорируя последний вопрос, и, совершая заключительные манипуляции с бинтом. Он слегка нахмурил брови, оценивающе осматривая  перевязанную руку, но вспомнив произнесенную Шисуи минуту назад потешную шутку по поводу бантика, складка на его лбу невольно расправилась, делая выражения лица Итачи больше добродушным, нежели хмурым.
Что же, красивого бантика завязать на твоей руке у меня не вышло, как только представится возможность — обязательно научишь, — незначительно улыбнувшись, проговорил Учиха младший, аккуратно отрезая лишние бинты с помощью куная. Хоть повязка и выглядела неказистой, но свою первостепенную значимость выполняла на все сто процентов, а что еще было нужно?
Поговорить — вот что было нужно и даже необходимо. В силу своего молчаливого характера Итачи на протяжении всей своей жизни слишком много молчал, чересчур о многом умалчивал, свято веря в ненужность элементарных фраз. Но глупо было думать, что простые слова не нужны. Вытерев руки о траву, тем самым избавляясь от попавших на пальцы кровавых потеков, он отстранился от Шисуи и на подогнул ноги под себя, садясь в позу, в которой привык беседовать с отцом. Опустив руки на колени, Итачи приступил к сложному для себя разговору. Но от него нельзя было сбежать, да он не стремился.
Я наговорил в тот вечер лишнего не меньше твоего, — произнеся слова в его глазах мелькнуло сожаление, невольно Итачи слегка отвернул голову, надеясь, что Шисуи не заметит мук совести, отягчающих и без того всегда полуопущенные веки.
Я, — его пальцы, еще секунду назад неподвижно покоящихся на коленях — дрогнули, он собирался признаться, может даже впервые оголить душу перед другом. Они уже впадали в непозволительную крайность, разрубившую многолетнюю дружбу и потерпели самое ужасное крушение всех мечтаний и надежд, годами связывающих  непоколебимый тандем двух шиноби из клана Учиха. Полумер не существует, иначе, история может повториться вновь.
Еще несколько дней назад, я решил, во что бы то ни стало поговорить с тобой, — он продолжал смотреть в сторону, сторонясь внимательного взгляда единственного слушателя. — Наведывался к тебе домой, в надежде увидеться и помириться, или же напротив — увидеть в твоих глазах полное отчуждение и услышать категоричное «нет», — его плечи вздрогнули, вспоминая события прошедших дней: отказа услышать он не желал и нечего кривить душой, он смирился бы с нежеланием Шисуи заключить мир, старясь жить без удушающего сожаления о содеянном, однако все обернулось в лучшую, в своем роде, сторону. — Но не застал тебя и по обстановке понял, что ты находишься на миссии уже несколько дней.
Повернувшись лицом к другу и встретив его недоуменный взгляд, он виновато потупил взгляд, но в итоге-то та записка должна была достичь адресата в любом случае, только адресат оказался резвее. Подняв взгляд, Итачи спокойно произнес:
Да, я видел твое незаконченное письмо, как и бедлам в кабинете, — теперь глядя на живого и невредимого, отчасти, Шисуи, воспоминания о бардаке в его доме вызывали только улыбку, но Учиха младший не позволил себе нарушать серьезность всей ситуации и продолжил:
Как оказался? Случайно подслушав разговор руководства об отсутствии коротких рапортов от отряда Учиха Шисуи, я почувствовал неладное, и, не теряя ни минуты тут  же бросился к тебе на помощь.  Когда встретил твой отряд по пути и не увидел тебя среди раненных и уставших шиноби — в голове промелькнула гнетущая мысль о твоей гибели, кою я силился прогнать от себя на протяжении всего пути. Никогда бы не простил себя, если бы сейчас сидел на коленях подле твоего бездыханного тела, — он видел, как Шисуи уже пытается с невозмутимой улыбкой произнести слова, которые он обычно выкрикивал, когда его за лишнюю самоуверенность предостерегали близкие люди: «Да меня просто так на тот свет не отправишь!», но сурово взглянув на своего друга, Итачи пресек на корню желание Шисуи высказываться. На задворках своей души Учиха старший обязан был прекрасно понимать, с какой легкостью смерть может сокрушить даже сильнейших шиноби. И он не был исключением из правил.
«Шисуи, я не мог не спасти твою задницу, иначе у кого мне было бы просить прощения сейчас».
Прости меня, за слова, за гневные удары, за все, — тихо извинившись, он наклонил голову в стремлении показать свое искреннее желание попросить прощения за все сказанные обидные слова,  за совершенные с лихвой действия, нацеленные только лишь на оскорбление и демонстрации своей превосходящей лучшего друга силы, которой естественно он и не владел. Показушничество, да и только. Та уличная потасовка случилась единожды, и он надеялся, что больше подобного в их жизни не повторится, по крайней мере, он приложит к этому все усилия, да и сам Шисуи не станет стремиться к повторению безобразной глупости, совершенной в прошлом. Они оба пострадали от своих же действий и оба признали свою неправоту, тем самым разорвав порочный круг прижившейся клановой традиции о невозможности находиться  наравне со своим соклановцем и другом. Лучшим другом.
Подняв глаза и устремляя взор на Шисуи, он встретил зарождающуюся улыбку на его лице, которая становилась все шире. Итачи не переставал удивляться своему лучшему другу, даже испытывая наверняка сильную боль в руке, да и к тому же подпитываемой в моральном плане не безосновательном страхом отравления — Шисуи все равно не терял оптимизма и не скупился на радостные эмоции.
«И все-таки, я благодарен судьбе, что мой лучший друг ты, Шисуи», — радостно отметив про себя сей неоспоримый факт, он протянул Шисуи руку, вспоминая как много лет назад будучи мальчишками Шисуи протянул ему свою руку, желая во что бы то ни стало подружиться с хмурым мальчиком, вечно тренирующимся на самом отдаленном полигоне в полном одиночестве. Тот день Итачи не забудет никогда, как день сегодняшний — сегодня он обрел лучшего друга заново.
Ощутив в своей ладони теплую шероховатую ладонь товарища,  Учиха младший заключительно произнес:
Идем домой, мой лучший друг, — довольный прищур друга давал ему надежду на светлое будущее, даже если оно омрачится кровавыми оттенками — они прорвутся через любые невзгоды вместе.


http://funkyimg.com/i/2oK1z.png
Старые друзья — всегда самые лучшие, а друзья детства — самые особенные: растут вместе и знают друг о друге и лучшее, и худшее.


F i n

Отредактировано Uchiha Itachi (14-02-2017 22:48:32)

+1


Вы здесь » Naruto: Desolate » Страницы истории » Something's wrong inside


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC